Человек, поющий танго

фото С. Корзенникова

Певца с колумбийскими корнями Дмитрия Риберо очень любят, и не только за красивую внешность. Дмитрий — обладатель приятного бархатного бас-баритона, и его программа «С танго вокруг света» состоит из любимых многими песен. Но то, что та или иная песня — на самом деле танго, слушатели, возможно, раньше даже и не догадывались. Риберо же делает большее: он наделяет вокальным началом бытовавшие инструментальные танго
Так случилось, например, с танго «Ревность» Якоба Гаде. В России танго знают как танцевальный жанр. Задача же Риберо — показать, что на самом деле танго пользовалось популярностью в Латинской Америке как вокальный вариант.
На концерте в новосибирском концертном зале им. А. М. Каца какие только танго ни звучали в исполнении Дмитрия Риберо и Русского академического оркестра: итальянское, бразильское, аргентинское, колумбийское, русское… Возникшее в бедных районах Буэнос-Айреса в XIX столетии, танго очень быстро распространилось по всему миру и стало излюбленной темой композиторов.
Танго не столько танцуют, сколько проживают. И Дмитрий открыл всю его проникновенную суть. Помогали ему и танцоры. Риберо и сам подтанцовывал, мог пригласить на танец приглянувшуюся девушку из зала. Находилось место и маленьким театральным этюдам: танцор бросает розу, Риберо ее поднимает и поет. Знаменитую песню «Натали» исполняет словно под балконом возлюбленной.
Наверное, на первый взгляд покажется непривычно, что танго исполняется под сопровождение оркестра народных инструментов. Но тот факт, что на концерте зрители даже не ощутили, что Дмитрию аккомпанируют домры и балалайки, говорит о высшем пилотаже Русского академического.
Накануне концерта Дмитрий Риберо встретился со зрителями и журналистами, и надо сказать, что беседа получилась довольно откровенной.
— Дмитрий, вы — гражданин России и Колумбии. Но из России вы уехали в восьмилетнем возрасте. Расскажите немного о себе и о маме, потому что мы вашу маму знаем по фильмам и любим (мама Риберо — Любовь Полехина. — Прим. ред.).
— Конечно, судьба детей — это сначала судьба родителей, и у меня не было выбора. Мама училась во ВГИКЕ в мастерской Герасимова, папа учился там же, только на режиссерском факультете. Там они и познакомились.
Папа в то время не видел здесь больших возможностей как иностранный режиссер, и поэтому ему пришлось возвращаться в Латинскую Америку, чтобы начинать делать свою карьеру (отец Дмитрия – режиссер знаменитого сериала «Я – Бэтти, дурнушка» — оригинала российской версии «Не родись красивой. — Прим. ред.). Очень долго мы жили отдельно от него, но папа хотел быть с нами (у меня есть еще младшая сестра), и мама решила начинать свою карьеру снова, но уже в Латинской Америке. Это было сложно, причем она начинала карьеру три раза в своей жизни, и три раза успешно. В Колумбии она выучила испанский язык (ей было уже за 30) и снималась в Латинской Америке. Когда мы переехали потом в США, она выучила английский язык, преподавала актерское мастерство и начинала давать мастер-классы по разным университетам как актриса. Иметь начало абсолютно в трех разных странах — конечно, очень сложно. Но мама моя не только талантливая актриса, но и замечательная мама, и вообще героиня во многих смыслах.
— А чем она занимается сейчас?
— Сейчас мама, в основном, в Москве — она вернулась в Россию и дает частные уроки. Студенты и абитуриенты пользуются ее знаниями на прослушиваниях — это то, что называется по-английски «коучинг», то есть натаскивание (актеров). Она также ездит на разные кинофестивали как гость или как член жюри.
— Ну а как складывалась ваша судьба, ведь вы хорошо знаете русский язык и он никуда не ушел от вас?
— Я почти его забыл. Был такой момент, когда после многих лет отсутствия я вернулся в Россию, и на таможне у меня просто спросили: «Откуда вы прилетели?» Я понял вопрос, а ответить не смог. Пришлось много приложить усилий, чтобы вернуть язык.

фото С. Корзенникова

— Как вы пришли к пению?
— Уже в пятилетнем возрасте, еще в Советском Союзе, я начал играть на виолончели. К сожалению, в Латинской Америке продолжать игру стало очень сложно, поскольку в Колумбии хорошие педагоги жили далеко. Но даже когда я играл на виолончели, мне нравилось подпевать. Нечто подобное происходило и при попытках игры на гитаре. И я осознал, что все это делаю только для того, чтобы слышать эти мелодии и воспроизводить их как вокалист. Тогда я начал петь в хоре, потом взял частного педагога и начал развивать голос уже как солист.
— Вы участвуете также и в оперных спектаклях, какие партии исполняете?
— Это было раньше. Сейчас я занимаюсь этим иногда, потому что оперное пение держит голос в тонусе. В основном же я выступаю со своими проектами.
Если же говорить обо мне как об оперном певце, то мне очень повезло спеть на международном фестивале «Опера в Херсонесе». Для меня было большой честью выступать с великими артистами из разных стран. Когда я говорю, что у меня лирический бас-баритон и имя Дмитрий, все представляют князя Игоря или кого-то подобного. Это совсем не так: у меня голос не такой объемный, но именно из-за этого у меня хорошо получались (и, надеюсь, получаются) партии из Моцарта. Это Дон Жуан, Папагено, иногда даже Лепорелло. То есть в основном Моцарт и еще Россини.
— А с романсами дружите?
— Я всегда их слушал с детства. Даже когда жил за рубежом, мама часто включала романсы, поэтому они всегда были на слуху. Я их пою, но слегка побаиваюсь этого, потому что знаю, что здесь есть люди, которые делают это более аутентично.
Хотя иногда ко мне после концерта просто подходили слушатели и говорили: все остальное нормальное, но, пожалуйста, пойте только романсы.
— Вы второй раз в Новосибирске и второй раз поете вместе с оркестром народных инструментов. Где-то еще у вас бывает такое сопровождение и есть ли в этом какая-то особенность?
— Я, наверное, и начал свою деятельность в России именно с подобными оркестрами. В России есть потрясающие голоса, те же баритоны, которые поют прекрасные песни Магомаева или русские романсы, и зачем приезжему иностранцу петь то же самое? Мне там просто рядом нечего делать. Поэтому я начал думать, что я могу предложить — возможно, то, что не существует на сцене России, что представляет «дефицит». Я могу предложить иностранные песни на разных языках с хорошей интерпретацией, может быть, даже без акцента, и понимание сути этих мелодий от природы. И поэтому я занял свою нишу, начав делать такие программы с русским народным оркестром, но с зарубежными песнями.
Что же до оркестра Новосибирска, то это первый оркестр такого профессионального уровня и такого масштаба, с кем мне удалось сделать концерт. Я очень рад, что здесь эту нестандартную программу приняли, и сейчас у нас есть и новые песни.


— Актерское образование вам помогает?
— Оно мне очень помогает, ведь только с голосом здесь, в России, мне бы себя было трудно реализовать (это могут делать редкие люди — такие, как Паваротти). А актерское мастерство добавляет ту глубину, которой можно наполнить зал без голоса и даже без музыки — например, тишиной. Тишина — тоже очень важная часть музыкального произведения. И без актерского мастерства или без понятия, как это все воспринимается, можно просто стоять и ждать следующий этап. А тут можно сделать все по-другому.
— У нас привычка делить на школы. А у вас школа все-таки американская.
— Я не могу сказать, что моя вокальная школа американская. Я учился и до сих пор учусь, у меня много преимуществ и много до сих пор недостатков. Я не понимаю, когда человек, который, отучившись, там, в консерватории, говорит: ну все — теперь я профессионал. Всегда надо себя улучшать. И у меня до сих пор есть люди, которые помогают, педагоги. У меня восприятие музыки, может быть, немного западное, сформирован вкус, может быть, западный. А что касается школы — то да, возможно, тоже западная. Но не думаю, что есть большая разница. В вокальной технике — да: разница есть между западной и русской школой. Хотя понятие петь хорошо — это и есть петь хорошо, независимо от школы.
— А в чем все-таки разница между вокальной западной техникой и российской?
— Когда я брал уроки в Нью-Йорке у очень хорошего бас-баритона (он часто выступал членом жюри в Метрополитен-опере), то он сказал, что американские голоса звучат красиво и могут сделать все: в правильной интерпретации спеть оперу Глюка, знать все нюансы до деталей, петь на разных языках без акцента, но все звучат одинаково — это словно какой-то продукт. А восточноевропейским голосам (Польша, Украина, Белоруссия, Болгария, Прибалтика и, конечно, Россия) часто не хватает правильной дикции, правильной интерпретации, актерского мастерства, но зато какие богатые от природы это голоса! Таких больше нигде не найти! В русской технике вокала есть что-то особенное, интересное и позитивное. И, мне кажется, лучше иметь такой голос, потому что остальному можно научиться.
— Как вы проводите свободное время? Как отдыхаете?
— Я певец, а у нас вообще такая репутация, что мы только и делаем, что отдыхаем: есть музыканты, а есть певцы. Если же говорить о хобби, то моя большая страсть — это конный спорт. Но если честно, я давно им серьезно не занимался. Просто иногда бывает, чтобы просто вспомнить, заезжаю на ипподром и беру уроки.
Относительно недавно я начал осознавать, что отдых очень важен, потому что не столько от пения, сколько от переездов организм очень устает. Поскольку у певцов инструмент внутри нас, то им следует беречь организм. Поэтому отдых для меня — это просто спокойствие.
— Есть ли у вас вторая половина и кто она? (Этот вопрос оказался самым часто задаваемым в вацап куратора программы. – Прим. ред.)
— Вторая половина есть, но рассказывать о ней не стану — боюсь сглазить, да и не знаю, понравилось бы ей это. Скажу только, что у нее русское сердце.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.