Зулейха открыла не только глаза, но и хорошего автора

Гузель Яхина (Фото В. Дмитриева)

Несколько лет назад газета «Честное слово» опубликовала рецензию на книгу Гузели Яхиной «Зулейха открывает глаза». Интерес к роману проявили не только журналисты — на канале «Россия» готовится к выходу сериал по этому роману. А новосибирский театр «Старый дом» стал вторым театром в мире, который осуществил полномасштабную постановку по книге татарской писательницы
Мы не зря говорим «в мире»: роман Гузели Яхиной переведен на три десятка языков, и первая постановка (не считая моноспектакля в Екатеринбурге) состоялась в Башкортостане.
Говорят, что спектакль в Уфе получился сильным. Увы, в отношении Новосибирска такого не скажешь — признаюсь, что ушла после первого отделения и сделала бы это и раньше, если бы была возможность. Наверное, все-таки не стоит читать роман перед просмотром спектакля: его глубокий трагический эмоциональный фон, эпическое повествование и сильный поэтический язык надолго остаются в памяти, и, конечно, пространство такого маленького театра, как «Старый дом», априори не создано для того, чтобы замахиваться на масштабные проекты.
Режиссеру Эдуарду Шахову пришлось идти на компромисс с собственной задумкой. Так, основной декорацией спектакля стала конструкция, которая должна символизировать вроде как пролеты железнодорожного моста (Зулейху ведь поездом полгода везут на поселение в Сибирь), однако прочесть эту идею могут далеко не все. Выглядит эта конструкция достаточно «миллениумно», сверхсовременно, что совсем не вяжется со временем 30-х годов — именно в эти годы происходит действие «Зулейхи».
Напрасной оказалась и подзвучка каждой рамы этой конструкции: то, что это скрипит половица, из-за чего Зулейха боится даже вздохнуть в доме мужа и свекрови, тоже не прочитывается.
Наконец, самое главное: спектакль лишен внутреннего накала, той сострадательности, которую испытывают читатели — все потому, что тяжелая жизнь Зулейхи совсем не ощущается в спектакле, ведь в версии «Старого дома» (наверное, по закону театрального жанра) символизм превалирует над бытом.
И еще один момент: совсем не ясно, какую роль в спектакле играет композитор: музыки (за исключением народных татарских аутентичных напевов) как таковой я здесь тоже не услышала. Впрочем, если свою «Снегурочку», состоящую из охов-вздохов, «Старый дом» называет оперой… то, видимо, критерии того, что можно и нужно считать музыкой, окончательно изменились.
А посему, коли говорить здесь больше не о чем, то хочется сделать нашим читателям маленький сюрприз (особенно тем, кто прочел не только «Зулейху», но и второй роман Яхиной «Дети мои») и предложить их вниманию творческую беседу автора со зрителями, которая состоялась задолго до премьеры в «Старом доме».
— Гузель, как вам пришел замысел романа «Зулейха открывает глаза», почему выбрана именно эта эпоха и показаны эти события?
— Раскулачивание и кулацкая ссылка — это часть моей семейной истории, истории моей бабушки. Правда, в 1930 году бабушка была маленькой девочкой, а я хотела писать о взрослой женщине. Мне не так интересно было рассказывать историю ребенка, который растет в Сибири, а было интересно поведать историю взрослой женщины, которая в Сибири меняется.
Из жизни бабушки я взяла всего несколько моментов: сцену с гибелью баржи и тот факт, что мою бабушку учил автор учебника математики — в романе сына главной героини Юзуфа также учит автор школьного учебника. Также я повторила ее географический маршрут из татарской деревни в Казань, а из Казани уже по железной дороге в Красноярск и дальше до места поселения. К тому же действие романа происходит в тот же временной период: с 1930 по 1946 годы — это очень характерный период для тех, кто был раскулачен, потому что именно в январе 1930 года вышло постановление о ликвидации кулачества как класса, и этот год был пиком борьбы с кулачеством. А в 1946 году многие уже стали возвращаться из ссылок.

Сцена из спектакля «Зулейха открывает глаза» в «Старом доме»

Основной же материал я брала из жизни других раскулаченных (благо, что есть интернет): старалась увидеть какие-то общие мотивы, ситуации, повторяющиеся в этих судьбах, и включила их в роман. Скажем, ситуация, когда людей забирают ночью, была очень характерна. Или ситуация, когда людей очень долго везут по железной дороге, и они не понимают, куда их вообще везут и где точка назначения. Или когда их высаживают в чистом поле. Правда, в романе у меня некоторые факты весьма преувеличены. Скажем, в «Зулейхе» людей везут в поезде полгода — в реальности же путь составлял месяц-полтора максимум. Я позволила себе такое преувеличение, чтобы Зулейха успела выносить ребенка до момента прибытия в тайгу на берег Ангары. Также преувеличением является смертность: в романе из тех 800 человек, которые выехали в эшелоне, остались в живых 30. Я читала эту статистику: на самом деле всего через спецпоселение в 30—40-е годы прошло 6 миллионов человек, включая не только раскулаченных, но и другие контингенты. Из 6 миллионов 600 тысяч умерли в пути и в первые три года нахождения — самые трудные годы выживания. Смертность составила, получается, десять процентов.
— Сколько времени вы писали «Зулейху»?
— Два года я готовила материал, потому что самое сложное для меня — составить косицу сюжета, где истории маленьких людей переплетались бы с большой историей. А уже за письменным столом я провела восемь месяцев. Вообще «Зулейха» вышла из киносценария, который стал моей учебной работой в Московской школе кино. А вот история второго романа — «Дети мои» — родилась уже с чистого листа.
— Почему история Зулейхи интересна нам сегодня?
— Мне кажется, здесь интересна не столько национальная, сколько общечеловеческая история. Мне хотелось построить историю на нескольких уровнях, чтобы, с одной стороны, это был исторический роман, который рассказывает о раскулачивании татарки в 1930 году, которую везут по конкретному маршруту в конкретное место. С другой стороны, мне хотелось, чтобы за этим читалась история женщины. Только не татарской женщины, а просто женщины. Женщины, которая полюбила врага. Женщины, которая была очень несчастна в браке, потеряла четверых детей и вдруг получила долгожданного сына, который остался жив. Женщины, которая жертвует собой ради своего ребенка, а потом спрашивает себя, насколько далеко она может в этой жертве зайти и можно ли требовать от ребенка благодарности за эту жертву.
То есть мне хотелось затронуть такие вечные вопросы. Один из критиков написал, что история Зулейхи дает нам шанс осмыслить наше прошлое без стыда, поскольку в романе действуют неплохие добрые люди, и нам не стыдно вспоминать свое прошлое через историю о Зулейхе.
— Сюжетная линия с доктором и его странной болезнью — литературная выдумка или она также основана на реальных событиях?
— Прообраза доктора Лейбе, который часть своей жизни проводит в яйце, не существует. Однако маленький секретик вшит в его отчество: Вольф Карлович. Я изначально хотела срисовать судьбу этого доктора с судьбы Карла Фукса — был такой ученый, ректор Императорского Казанского университета, российский немец, очень почитаемая в Казани личность. Но потом мне показалось, что брать историческую личность и вставлять ее в свой роман чересчур нахально. Поэтому я просто сделала Вольфа Карловича медиком в нескольких поколениях и в отчестве «Карлович» передала привет уважаемому Карлу Фуксу.
При этом в романе есть глава про роды, медицинскую часть в описании которых я не вычитала в справочниках: мне помогла моя свекровь, акушер-гинеколог, которая всю жизнь проработала в Первом Санкт-Петербургском государственном медицинском университете имени академика Павлова: есть такое место, куда свозят рожениц со сложными случаями, то есть она всю жизнь отвечала за сложные роды. Моя свекровь знает о родах просто все! И когда я поняла, что нужно писать про роды Зулейхи, я пришла к свекрови, и она мне рассказала о родах с двух точек зрения — с одной стороны, что это за акушерская ситуация, в которой может оказаться роженица и плод внутри нее. А с другой стороны, как в этой ситуации действовал бы врач, то есть как бы моя свекровь в тайге принимала роды у крестьянки.
Потом я просто обобщила то, что она рассказала, сократив, литературно обработав, и получилось описание, как доктор принимает роды у Зулейхи. Когда книжка вышла, моей свекрови стали звонить ее бывшие коллеги из Петербурга и говорить, что узнали ее акушерский почерк.


— Свою героиню вы проводите через череду испытаний и потерь. И в конце концов она жертвует любовью ради счастья сына. И вдруг в финале возникает намек на хеппи-энд: обещание любви и счастья. Зачем после этой жертвы автор снижает пафос этой высокой трагедии?
— Я ставлю не точку, а многоточие — делаю не хеппи-энд, а открытый финал. Да, герои идут навстречу друг другу, и мне хотелось бы, чтобы они остались вместе, ведь, освободившись от всего, что ее сковывало, Зулейха должна отпустить сына и открыться настоящей любви. Так что под их движением навстречу друг другу я понимаю их будущее сближение. Хотя это многоточие допускает и другие варианты.
— Когда вы работали над «Зулейхой», то не знали никаких правил, по которым пишется роман — только киносценарии. А по каким признакам вы тогда поняли, что текст состоялся?
— Признак очень субъективный: я должна его перечитать сама через некоторое время и мне должно быть интересно — я достаточно строгий читатель. Если я чувствую, что текст тянет за собой — значит, он неплох. Если я чувствую, что текст не тянет, что ты в нем тонешь и вязнешь, — значит, текст не хороший. Как правило, когда пишешь длинный роман, то устаешь от разговоров с самой собой, и тебе требуется еще взгляд и мнение со стороны.
— А вы в себе не усомнились, когда издательства одно за другим стали вам отказывать?
— Я не была уверена, что написала хорошо. Мне текст нравился, но я не была убеждена, что это не графомания. Поэтому для меня очень важным был отклик, который пришел из Новосибирска от Виталия Сероклинова. В числе толстых журналов, куда я разослала несколько глав, оказались и «Сибирские огни», которые вставили мои главы буквально в следующий номер. Это было знаком качества и приветом от литературного сообщества.
А с издательством мне помогла писательница и переводчик Елена Костюкович, которой я, набравшись смелости и наглости, написала письмо, узнав ее адрес из интернета (кто не знает: Костюкович — автор перевода романов Умберто Эко. — Прим. ред.). И она очень быстро ответила, что возьмет роман в работу. Вот так я оказалась в литературном агентстве. А уже литературное агентство отправило текст Людмиле Улицкой, которая была автором этого же самого агентства. Я получила теплую рецензию, с которой текст был отправлен в издательство Елены Шубиной. После такой рецензии опять-таки очень быстро, стремительно было принято решение, что Елена Шубина издаст эту книжку. Так что я благодарна за выход книги двум Еленам. А Людмила Евгеньевна была крестной мамой «Зулейхи», так как написала дополненное слово, которое вынесли в предисловие и какие-то слова на обложку. За это ей огромное спасибо.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.