Сергей Беличенко: джаз не умрет

(фото А. Игнатовича)

В музейной гостиной «На Обской» Музея города Новосибирска прошла творческая встреча с легендарным барабанщиком Сергеем Беличенко — кладезем информации по истории джаза в Сибири. Сергей Андреевич не только порассуждал о развитии джаза, отвечая на вопросы слушателей, но и проявил кое-где гражданскую позицию
Началась встреча с просмотра видео примерно 60-х годов о музыкальной жизни кафе «Веснушка», в частности, о визите туда Эдди Рознера, который познакомился с мастерством своих коллег — эстрадным ансамблем из Академии наук. С трудом, но на этих кадрах можно узнать Сергея Беличенко.
— Я в первый раз вижу эти кадры, — признался Сергей Андреевич. — Мне здесь 17 лет. Стоит заметить, что тогда Эдди Рознер обиделся, когда мы ему намекнули на то, что называть советские довоенные и послевоенные оркестры джазовыми будет слиш

С. Беличенко, 1964 год

ком натянуто с точки зрения классической джазологии. Потому что все, что игралось, игралось по нотам, импровизации не было.
— А когда в Новосибирске появились первые джаз-ансамбли?

— Когда создали Академгородок, куда стали съезжаться продвинутые люди из европейской части России, совершенно независимые от Новосибирского горкома партии. Молодые ученые-выпускники привезли и инструменты, и первые магнитофоны, и сами умели играть, и открылся знаменитый клуб «Под интегралом». Появились и джаз-клубы: первый в Академгородке, второй — в НЭТИ. Сейчас на базе НЭТИ-НГТУ существует молодежный джаз-оркестр, который субсидируется известным бизнесменом Игорем Вербой. Вот на его базе можно было бы организовать джаз-клуб, однако студенты не ходят на концерты — в основном, среднее и старшее поколение.
— В Новосибирске запрещали джаз?
— Да, особенно в послевоенные годы (1952—53). Но джаз тогда закопали свои же, только классические музыканты.
Довлели и политические моменты – «холодная война» и тому подобное.
Когда мы начали делать первые клубы и выступления — ну, гоняли нас. Потом потихонечку все это пролезло.
Это невозможно остановить, как невозможно остановить алкоголизм и наркоманию. А страсть к творчеству посильнее, чем эти пороки. И я считаю, что не только джаз, а вообще все, что в Новосибирске делалось во всех областях — это очень здорово. И как результат мы — единственный западный город в азиатской части России и третий по масштабу населения.
— А по джазу мы на каком месте?
— По авангарду мы были впереди планеты всей. Но какого-то ревайвла — возрождения я что-то не вижу. Мыслей много, кадров много и денег вроде бы, но средства уходят на другое. Несмотря на генетически чуждое русским направление, мы осилили инструментальный джаз.
Я свободно отличаю по звуку, когда играют черные. Вся гармоническая структура джаза — западноевропейская, вся ритмическая структура — афроамериканская. Европейскую синкопу в академической музыке вы можете написать по нотам, а вот в джазе вы ее не напишете: там доли секунды.
И у нас сейчас проблема в городе: много ребятишек хорошо играют на барабанах, а свинга нет. А ему и не научишь. Это если только очень долго учиться и играть, но у наших музыкантов нет практики. А практика для музыканта не менее важна, чем практика врача, сапожника, повара или швеи.

 

— Колледж Беркли действительно самый лучший в плане обучения джазу?
— Не только. На Западе в каждом крупном университете есть отделение джаза, даже в политехническом. Уинтон Марсалис добился того, что джаз стали преподавать в школах в обязательном порядке.
— А почему наша Новосибирская консерватория не дружит с джазом?

И. Бутман поздравляет С. Беличенко (1996 год)

— Пусть она выживет. Вы думаете, у нас другие консерватории этим занимаются? Нет. Но свою первую диссертацию я защитил именно в консерватории, и была она посвящена истории сибирского джаза. И одно из моих званий — кандидат искусствоведения (это при базовом медицинском образовании). Высшего музыкального образования у меня нет. На барабанах я сам учился играть.
— А в каких клубах вы играли в Новосибирске?
— Всюду. Я, наверное, самый старый из музыкантов. Старше меня только Жагоров Саша, да Володя Захаревич.
Мы сейчас играем джаз в кафе «У Гарика» — шесть саксофонистов, трое клавишников и трое контрабасистов, все они в своё время приехали в Новосибирск, здесь учились, здесь и остались.

Если раньше в нашей среде и случались конфликты, то, в основном, основанные на том, кто у кого отбирал халтуру. Сейчас же все имеют приличную подработку. Особенно важным мы считаем дать максимально выступать молодым. Есть такая певица — Варвара Убель — во! (причмокивает пальчики. — Прим. автора). А альт-саксофонист Евгений Ранг — хоть завтра сажай в любой оркестр играть. Классные ребятишки. Ну вот они выйдут, потыкаются, помыкаются, потом поедут в Москву, а оттуда еще куда-нибудь. Я иногда читаю лекции по истории музыки, истории советского джаза на психологическом факультете в университете. Приходят до 50 человек, старшие курсы. Я их спрашиваю: — Вот скоро госэкзамены. А дальше куда? — На Запад.
А ведь нашим музыкантам на Западе тоже несладко. Андрей Лобанов, который давно уехал, по меркам немецких музыкантов (хотя он многим не уступает, а в чем-то даже превосходит — он в Нюрнберге сейчас сидит, это Бавария) не так много зарабатывает. Я уж не говорю об Америке, которая всегда очень болезненно относилась к музыкантам из Европы, она не открывала им дорогу. Американское государство даже своих джазовых музыкантов и то никогда не поддерживало на уровне правительства. Разве что в годы «холодной войны» Госдепартамент субсидировал поездки Дюка Эллингтона, Бенни Гудмена и Джона Льюиса. А так — нет.
Я встречал европейских музыкантов — Адама Маковича и других, которые сидели в подвале того дома, где я жил, и играли, там, для пяти старушек.
— Успели в кинотеатрах поиграть в 60—70-е годы?
— Нет: люди там получали работу от Управления кинофикации: в кинотеатрах играли профессионалы. А вот в ресторане «Сибирь» играл, там даже у меня трудовая книжка была с записью «музыкант оркестра». Там самый ажиотаж начинался после 23.00, когда приезжали работники таксомоторных парков, у которых половина официанток были законные и незаконные подруги, и начинался шабаш. Даже менты на это смотрели сквозь пальцы, потому что им отстегивали. В общем, была система первичной пионерской новокоммунистической коррупции.
В те годы колоссальную лепту в развитие джаза внес Дом культуры им. Чкалова. Нам удалось сделать много концертов и фестивалей! Разных прекрасных музыкантов приглашать! Второй симпозиум «Современная музыка» (1988) там прошел — такие музыковеды приезжали! Это вошло в историю и запечатлено в архивах других стран, во всемирной джазологии (я считаю, что этот термин имеет право на существование).
— А где вы научились играть?

Секстет В. Виттиха на XVI международном джазовом фестивале в Таллине (1967 год). Справа на барабанах – С. Беличенко

— Дома, сам. Но музыкальную школу закончил, как скрипач.
Параллельно с музыкой еще занимался химией — был победителем четырех олимпиад. 42-я школа, где я учился и в которой работала сестра гениального Михаила Булгакова, готовила кадры для мединститута. Из 28 выпускников моего класса 16 поступило в мединститут. Пошел и я и не жалею.
— Выходит, музыка была хобби?
— Да это не хобби. Боливар вынес двоих и сейчас еще выносит. И даже трудно сказать, что меня кормило больше: на свою зарплату акушера и работая в кабаках, я имел возможность поить всю свою группу.
— Стиляжничеством занимались?
— Еще бы! У меня в институте даже кличка была – «хиппи». Я прошел через все инциденты на Красном проспекте от «Маяковского» до «Победы» с их драками и убийствами. Но нас не гоняли особо: все-таки Сибирь в идеологическом отношении была помягче.
Сад Сталина был еще тем местом — там играли всякую музыку, и уже вставляли джаз. И я ходил туда пацаном на танцплощадку. И там тоже — и менты, и мордобои, и счеты сводили, и девок делили. Но главное — там появился синкопированный ритм, которого мы никогда не слышали. И это завораживало.
Кстати, в Центральном парке был еще танцзал, где играли первый джаз в открытую. Там лом был страшный — это фактически был первый джаз-клуб. Сам играть я начал уже в восьмом классе.
— А в Академгородке вы где играли?
— В «Интеграле», конечно — где было знаменитое выступление Галича, где британцы сняли свой фильм для BBC. Туда ходил автобус от «Федоровских бань» за 60 копеек, и я со всеми барабанами туда ездил. Но ходил маршрут до 12 ночи. Если на него не успевал — шел ночевать к друзьям. Тогда играли традиционный джаз — другого не было. Вокал тоже был представлен по минимуму.
— Тогда не было тенденций сочинять джаз?
— Почему? Была. На фестивалях-то мы представляли только свою музыку — так было принято.
Шли в идеологический отдел горкома КПСС. Показывали, допустим, джазовый стандарт Паркера, а подписывали «Сидоров». А уже на фестивале говорили правду. Дурили мы коммунистам мозг, будь здоров. Но врагов особых не было. Хотя в клубе «Отдых» у нас случился большой конфликт с первой директрисой: там кто-то написал на нас поклеп, и нас выперли.
Были случаи — пинали. В некоторых клубах играли спокойно — все зависело от директора и от его отношения с партийными верхами. Где-то творили, что хотели.
Например, ДК «Прогресс», привязанный к оборонному заводу, был достаточно либеральным. И ДК имени Жданова тоже. Джаз также позволяли в кафе «Эврика», а чтобы выступать в кафе «Спутник» рядом с оперным театром, мы платили деньги. Сейчас достаточно ограниченное количество людей приходит в питейное заведение слушать музыку. Остальной публике до фонаря, кто и что играет. Вы объявите это джазом — они будут считать, что это джаз.
— А какие фестивали были тогда?

Золотые годы джаза (1979 год). В. Колесников и В. Толкачев. Слева на ударной установке С. Беличенко

— Первый фестиваль эстрадной духовой джазовой музыки состоялся в 1965 году. Всего их состоялось три, и проходили они по домам культуры и клубам. Там играли эстрадную музыку, духовые оркестры. А закончилось все последним концертом в Академгородке — в ДК «Академия» (Дом ученых тогда еще только-только достраивали).
Народ приезжал со всех концов Союза. И в городке была очень либеральная в идеологическом отношении власть.
Потом прошел фестиваль в НЭТИ — в кафе «Под яблоком». А джаз-оркестры были почти в каждом институте.
— Почему произошел спад этого движения?
— Потому что джаз ассоциировался с той свободой, которая была связана с Америкой. И когда в 90-е годы стало все можно, джаз стал не интересен.
— И что нужно сделать, чтобы популяризировать джаз?
— Закрыть границы. Ввести цензуру. Это невозможно. И зачем что-то делать? Молодежь, которая идет в джаз, появляется. В Европе есть страны, где джаза нет вообще. Своим же достижением я считаю тот факт, что мне удалось привезти сюда и поиграть с великими музыкантами. Когда я в 15 лет слушал Бенни Голсона на пленках, думал ли, что когда-нибудь столкнусь с ним, и мы будем играть вместе?
Охлаждение к джазу во многом обусловлено его сложностью.
Поэтому, скажем, меня не трогает ни «Сибирский диксиленд», ни биг-бэнд Толкачева: эта музыка слишком проста для меня. Вы не представляете, какое джаз сложное искусство. И простой человек слышит только тему — до импровизации ему нет дела. А ведь каждая импровизация — это жемчужина.
Особенно сложен авангардистский джаз — авангардисты могут играть и академический джаз, и черный американский. И он ничем не отличается от современной камерной музыки, у которой тоже большие проблемы.
Сейчас нет хороших композиторов. Мелодичность, которая была свойственна нашей музыкальной культуре, пропала. Я сейчас собираю, где могу, записи советских академических послевоенных музыкантов. А какие композиторы были на Кавказе, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, в Средней Азии! (Вновь причмокивает пальчики. — Прим. автора). Никто о них понятия не имеет. Но сейчас сочинить так никто не сможет: пропало мелодическое мышление.
Джаз вышел на уровень высокого профессионального ремесленничества.
Стандартизирована система обу-чения. Люди достигают определенного уровня, музыкант выбирает себе стиль и следует ему до конца жизни. Только десять процентов занимается творчеством, потому что творческому человеку очень тяжело и там, и здесь. Довлеют коммерциализация и примитивизм…
Но я не думаю, что джаз уйдет. Сейчас он находится в состоянии стагнации. А сделать что-то новое невозможно: все уже сделано. Но люди будут всегда. Будут играть разные стили. Будут учить. И кто-то, может быть, поймет, что ему хочется сделать что-то свое. Нет, джаз не умрет.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.