Планета диакона Андрея Кураева, или Миссионер на скутере

В конце апреля в православном мире случился настоящий скандал. Патриарх Кирилл запретил самому известному современному православному миссионеру диакону Андрею Кураеву служить в церкви из-за «оскорблений» в блоге. Протодиакона запретили в служении вплоть до рассмотрения его дела церковным судом. Нет, отца Андрея не лишили сана, не запретили причащаться, не отлучили от Церкви. Просто пока он не может служить как диакон во время литургии

Суть скандала
В своем блоге, в сообщении от 21 апреля, посвященном смерти Агейкина, Кураев назвал покойного «тупым карьеристом, сделавшим карьеру в сфере вип-сервиса». Он также заявил, что Агейкин стал первым за полвека настоятелем Елоховского собора, кто вместе с этой должностью не получил титул протопресвитера. «Это ровным счетом ничего не говорит о нем, но лишь о мелких реформах патриарха Кирилла», — добавил А. Кураев. «Я обращал внимание семинаристов, что эпидемия освободит много мест», — отметил он.
В патриаршем указе поведение Кураева названо «безнравственным» и «особенно циничным», отмечается, что оно «вызвало возмущение» архиереев, клириков и паствы РПЦ. Патриарх также отметил, что ранее ему также поступали жалобы на поступки А. Кураева. Теперь по всем жалобам Кураеву предстоит ответить перед епархиальным церковным судом.
В соответствии с утвержденным в 2014 году Священным синодом положением, запрещение в служении может быть снято с клирика указом правящего архиерея досрочно («если клирик принес достойные плоды покаяния до истечения срока наказания»), либо продлено («если клирик пребывает нераскаянным»).
В случае «упорного нераскаяния» может быть поднят вопрос о снятии с клирика сана.
В свою очередь, сам Кураев заявил РБК, что сегодня более значимым событием, чем запрет в служении, является смерть настоятеля храма Рождества Пресвятой Богородицы в Крылатском протоиерея Георгия Бреева, который находился в больнице с двусторонней пневмонией и был подключен к аппарату ИВЛ. «Замечательный, светлый, добрый священник. Когда-то, 35 лет назад, именно он дал мне рекомендацию в семинарию. Сегодня я ещё раз осиротел, мои мысли только об этом», — добавил он.
— Как вы планируете свою жизнь дальше, будучи запрещенным к служению? — спросил «Собеседник.ру» о. Андрея.
— Я вообще особо ее не планирую, а тем более в условиях мора. Пока что ничего в моей жизни особо не меняется.
— Как не меняется, если у вас служб теперь нет?
— Я и так всю свою диаконскую 30-летнюю жизнь был заштатным. Приходил в храм, когда было желание, по воскресеньям и праздникам. И сейчас могу приходить. В этом смысле ничего не меняется. Единственное, чего теперь не могу делать, это говорить «паки и паки Господу помолимся». А вот быть на службе в алтаре, причащаться «по диаконскому чину» могу — ведь сана я не лишен.
— А чем для вас может обернуться церковный суд?
— Чем угодно. Потому что этот предстоящий суд — фикция. Для этого суда вообще ничего не значит, какие именно аргументы будут у меня или у него… Патриарший суд — это не более, чем оформление приказа Патриарха. А какие планы у Патриарха, я не в курсе.
— От вас чего-то ждут? Покаяния?
— Мне не было сообщено никаких намеков или комментариев. Точнее говоря, мне вообще ничего не было сообщено ни устно, ни письменно. Кстати, Указ Патриарха довольно странный. Ну хотя бы взять то обстоятельство, что он был опубликован без номера. Предыдущий опубликованный указ, как и положено, носит номер (Указ № У-02/48 от 22 апреля 2020 года»), а мой — нет. В нем не указаны каноны (то есть статьи церковного закона), на основании которых налагается наказание. Не указывается и срок запрета. И даже не перечисляются мои вины («учитывая Ваши предыдущие деяния, относительно которых поступали жалобы на мое имя»).
— То есть, не исключено, что это всего лишь устное предупреждение вам смириться?
— Нет, думаю, что номер со временем проставят. Просто очень торопились почему-то. Невтерпеж было.
— Некогда вы были достаточно близки к Патриарху Кириллу. Не думаете ли вы, что сейчас сказывается какая-то его давняя обида на вас?
— Я не могу копаться в мотивах другого человека, с которым я вдобавок ко всему уже лет девять как и не встречался.
Но, по крайней мере, одна вещь действительно очень необычна. А именно: Указ Патриарха вышел на главной странице сайта Патриархии. Там, в рубрике «Патриарх», обычно выставляются только сообщения о его службах, его проповедях и его поздравления министрам по поводу их дней рождений или вступления в должность. Там никогда не публиковались административные распоряжения Патриарха –- кого куда назначить или лишить сана. И вдруг там появляется Указ по заштатному диакону. Это впервые в истории. В этом смысле меня уравняли с министрами. А на следующий день на этом же крайне официозном сайте появился комментарий вполне в духе сталинской прессы: «внутренняя гниль Кураева … Андрей Кураев потерял уже не только христианский, но и вообще человеческий облик. Кураев подтвердил свою антихристианскую сущность… бесконечные потоки кураевских лжи и искажений, грязных интриг и сплетен, бесконечного ерничанья и похабщины… для Андрея Кураева Святая Церковь является чужеродным организмом».
А вне официального сайта, просто в сети, один апологет патриарха сказал, что я совершил «мировоззренческое преступление». Это же просто гениально! В одном романе братьев Стругацких преследованию подлежал «недостаточно восторженный образ мысли», а в антиутопии Оруэлла — «мыслепреступления».
И в моем случае это абсолютно верно. Ведь в той моей дневниковой записи (заметьте — вовсе не в проповеди с церковного амвона, а в личном дневнике) про кончину Агейкина я говорил про себя: «В моей памяти сей недопротопресвитер останется как тупой карьерист». И это — факт моей жизни. В моей памяти бывший модератор моего интернет-форума оставил именно такой осадочек. В светском праве давно уже выяснено, что не подлежат наказанию оценочные суждения, начинающиеся с фразы «По моему мнению…».
Мы начали с того, что назвали диакона Андрея Вячеславовича Кураева самым известным православным миссионером современности. И это действительно так. Отец Андрей не только автор школьного учебника «Основы православной культуры», не только старший научный сотрудник кафедры философии, религии и религиоведения философского факультета МГУ, не только бывший профессор Московской духовной академии. Он — миссионер, который помог своими трудами прийти в церковь огромному количеству людей. И совершенно естественно, что как всякий настоящий миссионер — ходит по лезвию. Само по себе миссионерство — это постоянная работа ума, огромные физические усилия. Миссионерство — это еще и постоянный скандал. Как, собственно, и сама христианская проповедь в нашем очерствевшем мире — тоже своего рода скандал.
У диакона Андрея, как и у всякого человека, есть свои слабости. А у кого их нет? Кто из нас без греха? Ведь часто так бывает, что мы в своем глазу бревна не замечаем, а в глазу ближнего нашего рассмотрим любой сучок и любую песчинку. Возможно, отцу Андрею, действительно, нужно было высказаться об умершем священнике помягче. Но кто без греха?
Так кто же Вы, господин Кураев?
Андрей Вячеславович Кураев родился в Москве 15 февраля 1963 года. В детстве несколько лет жил в Праге, где работали его родители. Семья Кураевых была неверующей. И непросто неверующей. Можно даже сказать — профессионально неверующей. Отец, Вячеслав Кураев, был секретарем директора Института философии АН СССР члена ЦК КПСС Петра Федосеева, а мать — Вера Трофимовна Бондарец (Кураева)— работала в секторе диалектического материализма Института философии.
В старших классах школы Андрей Кураев выпускал стенгазету «Атеист». Членом ВЛКСМ стал в 1977 году. В 1979 году (в 16 лет), он поступил на философский факультет МГУ, кафедра истории и теории научного атеизма. Самая главная кафедра атеизма в СССР, да и, пожалуй, во всем мире.
Но вот, 29 ноября 1982 года Андрей вдруг… крестился в храме Рождества Иоанна Предтечи на Пресне! По собственному признанию, влияние на приход к вере оказало знакомство на третьем курсе университета с творчеством Федора Достоевского, и в частности, с романом «Братья Карамазовы» и входящей в него «легендой о Великом инквизиторе».
Сейчас на вопрос «кто же Вы, господин Кураев?» отец Андрей отвечает четко: «Прежде всего — православный христианин. Затем — диакон (служу в храме Иоанна Предтечи на Красной Пресне). Богословом назвать себя не дерзну, но церковным журналистом — можно».
И такой ответ и правдив и точен и совершенно в стиле отца Андрея. Прямой, но скромный. Многие из его читателей согласятся с данном мыслью. В конце апреля литературовед И. Крушельницкий написал в своем блоге: «Не со всеми суждениями Андрея Кураева я бы согласился, иногда я слышал от него нечто такое, что меня даже раздражало (увы, не всегда Андрей Кураев был сдержан на язык), однако я всегда знал, что Кураев, со всеми его недостатками и положительными качествами, настоящий христианин, а не подделка под христианина. Это читается по всему. По его отношению к миру, по его образу, даже по его интонациям. В нем есть и было христианское начало — иногда почти святое. Было и есть в нем и смешное, но и оно — христианское и неподдельное… Заслуга Кураева состоит в том, что в девяностых и в начале 2000-х этот человек много обратил молодежи в христианство. И хотя я бы не сказал, что благодаря именно Андрею Кураеву я стал христианином (ибо стал я им раньше), но я бы сказал, что во многом именно благодаря Андрею Кураеву я не перестал быть православным христианином. Только сейчас, с годами, я понимаю, что не перестать быть христианином в какой-то мере даже еще важнее, чем христианином стать».
— Мой путь шел через поиск смысла, — рассказывает о. Андрей. — Как пел в 80-х один рок-музыкант (ныне священник в Макеевке), «если меня разложить на молекулы — что ж, стану молекулой. А если меня разложить на атомы — что ж, стану атомом. Скучно». Вот это ощущение скуки как последнего предела мироздания и было для меня толчком к вере. Ну не может же скука быть последней истиной!
Сейчас, по прошествии двадцати лет, кажется, что все было очень просто…
В истории индийской философии был диспут, очень похожий на тот, что ведется в христианском мире между протестантами, православными и католиками. У католиков считают, что ты своими заслугами должен заработать себе спасение. Протестантские полемисты говорят: «Нет, ты только уверуй, Господь тебя Сам спасет. Тебе не надо никаких заслуг, добрых дел». Православие — это путь такой «царской середины», сотрудничества Бога и человека.
В индийской философии есть две школы, одна из которых близка православным, а вторая — протестантам. Одна из них зовется «школа обезьянки», вторая — «школа котенка». Первая говорит, что детеныш обезьяны цепляется за мать, а она его сама переносит с ветки на ветку. От малыша требуется лишь держаться и не мешать. «Школа котенка» говорит: «Смотрите, как кошка несет в зубах малыша, котенок же вовсе ничего не делает». Так и Господь спасет человека, который в этом никакого участия не принимает. Мое Крещение я могу объяснить только с позиции «школы котенка».
Можно, конечно, долго рассказывать, как из полного неверия, из семьи, где не было православной традиции, с кафедры атеизма я пришел в семинарию. И при этом буду употреблять местоимения «я», «мне». На самом же деле это было чудо. Не я пришел в Церковь, а Господь «взял за шкирку», вытащил и протащил, как я этому ни сопротивлялся. Чудо — любое проявление Божией воли. И именно потому, что это — чудо, оно не подлежит дальнейшему анализу. Это нельзя дальше расчленять. Здесь можно просто замереть… Чудо есть чудо, и чудо есть Бог.

Миссионер на «скутере»

Если же искать человеческих сдвижек, то тут очень много ниточек сходилось в один узел.
В моем обращении к Церкви многое значило детское увлечение фантастикой. Это я потом понял, что на философском языке фантастика — это привитие человеку навыков феноменологического мышления. Феноменология интересуется смыслом, а не правдой. Дело не в том, так «на самом деле» или нет. Феноменолог анализирует текст, изначально воздержавшись от суждения о его «истинности». Важна внутренняя логика сюжета, перекличка смыслов. Если ты принял некоторые условия фантастического романа — дальше ты следуешь этим правилам игры. Вот и встретившись с миром религии, поначалу именно так, феноменологически, я к нему и относился. Для атеистически воспитанного человека нельзя было сразу поставить вопрос: «Правда это или нет, воскрес Христос или не воскрес?». Но прежде чем сказать для себя «да», он может попробовать понять: если «да», то… То есть начать понимать внутреннюю логику Православия. А однажды воля говорит разуму (именно так: не уму, а воле дано решать — что есть, а чего нет): «Все, я хочу жить именно в таком мире, где есть вот это, я хочу, чтобы это было всерьез». Игра кончается, начинается жизнь.
Первыми религиозными авторами, которых я читал, были Франк и Шестов. Первое знакомство с ними оставило меня равнодушным. Я просто не понимал, о чем они пишут. Их рассуждения о Боге, о Христе казались мне слишком далекими. Но все же нечто позитивное из первого знакомства с ними я вынес. Они показали мне, что можно быть христианином и при этом человеком ХХ века. Затем отец Сергий Булгаков вполне убедил меня: мир духовной жизни — это такой мир, о котором нельзя судить снаружи.
На третьем курсе МГУ я всерьез заболел Достоевским. Книга, которая по-настоящему перепахала меня,— это «Братья Карамазовы». Я действительно болел ею. Две недели, пока читал, ничего кроме этого в голове не было.
Кроме того, оказавшись на кафедре научного атеизма, я в учебном порядке должен был заниматься религиозными вопросами, читать литературу — прежде всего, конечно, атеистическую,— но попадался и самиздат. Доводилось брать книжки у знакомых, да и на кафедре библиотека была достаточно приличная. Атеистический стиль работы, с которым я встретился, вызывал неприятие и тем самым во многом помог мне определиться.
На встречный вопрос «каким образом» отец Андрей отвечает:
— Во-первых, сравнивая первоисточники, Евангелие, книги по истории Церкви с тем, как это препарировалось в книгах по атеизму, я достаточно быстро заметил, что в последних много неправды, многое притянуто за уши и огромное количество просто элементарной некомпетентности. Когда я начал вживаться в кафедральную жизнь, меня поразила одна деталь. Там не было ни одного спецкурса по библеистике, по истории Церкви, даже по истории религии; там не было ни одного человека, который мог бы эти спецкурсы вести. Было много спецкурсов по «модернизму», но никакого знакомства с традицией. Образование получалось странно мозаичным. Кроме того, в те годы никто из преподавателей кафедры не знал ни еврейского, ни греческого языков. И при этом они заявляли, что занимаются научной критикой Библии. Это меня сильно разочаровало.
И тут Андрей Кураев совершенно прав. Автору этой статьи не раз попадалась в руки советская атеистическая литература. Действительно, сплошь и рядом в ней одна сплошная некомпетентность, передергивание фактов, неуместное использование цитат из Библии, ерничество, а иногда и откровенная ложь. Кстати, все эти слова можно отнести и к современной атеистической «литературе». Слово взято в кавычки, потому что это по большей части атеистические блоги в интернете. Но если в советских безбожных книжках есть хоть какие-то размышления, то в постах современных блогов — лишь пустые агитки.
— Сама атмосфера общества, которая сложилась в начале 80-х годов, помогала повернуться к Церкви, — рассказывает о. Андрей. — Атеистические нападки выглядели очень нечестно, и я сказал себе: «Если ты видишь, что родная партия врет тебе по каждому поводу, и в крупном, и по мелочам, то, может быть, она не права и в вопросе, который сама же назвала основным вопросом философии: «Есть ли Бог? Что первично: материя или разум?».
Я подошел к миру религиозной мысли, попробовал понять русских философов — естественно, сразу не получилось. Это была совершенно другая вселенная, абсолютно чужая для меня, для моего воспитания, моего окружения.
У меня не было верующих знакомых: ни родственников, ни друзей, ни однокурсников. То есть приходилось идти по книжкам. И довольно скоро я понял, что это мир, который можно понять только изнутри. Человеку неверующему рассуждать о религии — это все равно, что слепому рассуждать об особенностях Рембрандта. И я понял, что не хочу ставить себя в глупое положение; раз уж профессионально я оказался связан именно с этой специальностью, все-таки должен попробовать войти внутрь. Я понял, что нечестно заниматься изучением религии, если ты сам никакой веры не имеешь. Веры-то в марксизм у меня не было точно. Но и никакой другой — тоже.
Кроме того, меня задели и даже обидели слова отца Сергия Булгакова о том, что неверующий человек, который занимается изучением чужой религии, похож на евнуха, который сторожит гарем. Обидно, но верно. И я решил попробовать войти в этот мир. Читая книги русских религиозных философов, я заметил, что они постоянно говорят о том, что религия — это мир опыта. И если у тебя этого опыта нет, хотя бы в малейшей степени, ты, изучая историю религии, ставишь себя в неловкое положение. В самом деле, мы же не станем доверять мнению глухого человека, если он вздумает написать диссертацию о музыке. В таком же положении и человек, не слышащий музыки небесных сфер. Что он может сказать о религии?
Я понял, что если хочу уважать себя, то должен сделать решительный шаг.
Не стреляй!
И о. Андрей такой шаг сделал… Сегодня он является, пожалуй, самым известным православным миссионером не только в России и на постсоветском пространстве, но и вообще в мире. Количество написанных им книг (со всеми переизданиями и дополнениями) давно перевалило за сотню. Книги А. Кураева являются настолько интересными и популярными в православным мире (и за его пределами), что привели к христианской вере очень, очень много человек, и очень многие вошли в православие, оставив различные культы и секты. Взять хотя бы книгу «Протестантам о Православии», которая пережила более десятка переизданий. Она написана таким образом, что читать ее интересно и понятно не только протестантам, но и обычным нерелигиозным людям, людям интересующимся, ищущим, агностикам. Да что там — даже атеистам!
А ведь есть еще статьи, есть личный блог Андрея Кураева в «Живом Журнале», есть сотни интереснейших видеолекций на «Ютубе», «ВКонтакте» и т. д. Со своими лекциями диакон Андрей объехал не только всю Россию, страны бывшего СССР, но и побывал во многих странах мира. Русскоязычные диаспоры приглашали о. Андрея и в США и даже в далекую Австралию.
Посещал Андрей Кураев и Новосибирск. Последний раз это было пять лет назад, когда в столице Сибири бурлили страсти по поводу скандальной оперы «Тангейзер». После ее премьеры на главной площади города собрались сначала православные активисты с требованием запретить постановку, в декорациях которой используются кощунственные образы Иисуса Христа. Но затем там же собрался другой митинг — в защиту данной постановки. Собрались театралы, те, кого мы называем сегодня либералами и, в общем, протестующие по самым разным поводам. Но, главным образом, как бы мы к ним ни относились — собрались люди. Божьи творения, созданные по образу и подобию Божьему.
Именно так воспринимает людей всякий христианин. Именно так воспринимает их и Андрей Кураев. К тому же на этом митинге в Новосибирске оказался и он сам. Желания выступить на митинге у о. Андрея никакого не было. Он просто весь митинг просидел в сторонке и даже толком не мог расслышать речи выступающих.
А потом, как в последствии
А. Кураев написал в своем блоге, «понял, что дело не в моих желаниях. Дело в простом миссионерском долге. Есть несколько тысяч людей. Они готовы и, пожалуй, даже желают услышать меня. Вправе ли я пройти мимо молча? Если сказано «проповедуйте вовремя и не вовремя». А тут как раз время. Время Вербного Воскресенья. И, дождавшись конца митинга и принятия, прямо скажем, не касавшейся моих интересов резолюции, я все же вышел к микрофону».
А. Андрей вышел к микрофону, его встретили громкими аплодисментами. И вдруг неожиданно для всех начал проповедовать… Христа. Предлагаем вашему вниманию расшифровку:
— Добрый день, дорогие люди. Сегодня — день, когда мы вспоминаем несостоявшуюся революцию. Революционная ситуация была в Иерусалиме 2000 лет назад. Иисус на ослике въехал в город, и восторженные толпы его встречали, ожидая, что этот учитель и чудотворец поведет сейчас изголодавшийся от недостатка свободы израильский народ на бунт против оккупационной римской власти, на штурм дворца Понтия Пилата и его ставленника Ирода. Ничего этого не произошло. Путь Христа оказался совсем иным. Революции не случилось.
Но удивительно, что и спустя 2000 лет наши споры идут вокруг этого человека, его наследия. И, может быть, один из удивительных жестов, который он совершил, — это его крест. Этот жест очень правильно истолковал Борис Пастернак: «Слишком многим руки для объятий ты раскинешь по краям креста». И если попробовать этот жест понять, перевести на язык слов, мы должны этому жесту подобрать антоним. Так принято — смысл слова устанавливается через выяснение смысла его антонима.
Жест, противоположный жесту распятия — это жест боксерской стойки, когда кулаки не раскинуты, а выставлены вперед для защиты и угрозы. Иногда побеждает именно слабость. И красота христианства, мне кажется, именно в этом — в отказе от борьбы за, казалось бы, очевидное, в том, что Христос идет путем жертвы. И именно эта жертвенная слабость хранила апостолов, и они смогли без когорт, без насилия убедить величайшую империю мира — Римскую империю — попробовать пойти их путем.
Самая главная и самая интересная, мне кажется, реакция на происходящее — это если в эти предпасхальные дни вы сможете и в этой оперной постановке, и в том, что вокруг нее, найти повод обратиться к первоисточникам и открыть эти страстнЫе странички в Евангелии. Попробовать в тишине, никуда не торопясь, не для публичных комментариев в сети где-то, просто над этим подумать. И тогда мир станет богаче, наш внутренний мир. Потому что появится неполитическое, очень важное человеческое измерение.
Я хочу просто пожелать вам добра. Пусть ваш мир станет богаче. Питайтесь от солнышка. Не позволяйте себя закатать в тот или иной контекст — в акции за или против, в выборы и так далее. Пожалуйста, будьте людьми. Человек — этот тот, чье лицо обращено к вечности. Добра вам, люди! — закончил о. Андрей.
Люди скандировали: «Спасибо!» Вот так, без всякой политики, без громких лозунгов в митинг (который всегда, по определению, так или иначе, агрессивен) влилась тогда струя свежего воздуха. Неожиданная проповедь о. Андрея.
В разное время Кураев проповедовал и во время… рок-концертов. Казалось бы — православный священнослужитель, и вдруг — рок-концерты. Как-то на замечание одного из журналистов «далеко не все даже ваши коллеги по РПЦ одобряют ваше сотрудничество с рокерами» отец Андрей ответил:
— Христос не то что на рок-концерт — Христос в ад сошел, чтобы души грешные спасти! А тут никак успокоиться не могут!.. Церковь должна достучаться до молодежи, а для этого она должна говорить на понятном молодежи языке. Какой это язык? Церковнославянский? Помилуйте! Язык Пушкина? Тоже нет! В одной школе детям прочли стихотворение Александра Сергеевича и попросили нарисовать иллюстрацию к услышанному. Так дети строчку «Летит кибитка удалая» иллюстрировали следующим образом: рисовали некое НЛО кубической формы, поскольку слово «кибитка» ассоциировалось у них со словом «куб»! Взрослые люди не понимают, что у их детей совсем иное мировосприятие, иной менталитет. Взрослые люди живут в иллюзии: мы православные, наши дети — это наши дети, значит, они тоже православны от рождения. Это не так. Наши дети — это не только наши дети, но и дети МTV, пепси-колы и многого чего еще. Поэтому если мы хотим, чтобы наши дети были православными, надо говорить с ними о православии так, чтобы они нас поняли.
Кстати, Константин Кинчев (группа «АлисА») и Юрий Шевчук («ДДТ») называют Андрея Вячеславовича своим другом.
В 2008 году именно на концерте группы «ДДТ» в «Олимпийском», где собралось 18 000 зрителей, отец Андрей сказал свое проникновенное слово, которое просто запало многим в душу. Представьте — рок-концерт. Басы, гитары, ударные установки, овации, песни, свист, крик. И вдруг… тишина. На сцену неспешно выходит человек в черной рясе и говорит:
— Между землей и небом война. Война без особых причин.
Именно они — Небо и Земля — сошлись в войне на Кавказе. Не два народа стреляли друг в друга. Дрались само-убийцы. Первая жертва любой войны — это я сам.
Нажатием на курок я из моей жизни выдавливаю кусочек Неба, который до этого был во мне. Я выдавливаю Небо из себя за то, что Оно стало мне мешать. А мешает оно потому, что я больше, чем Небо, и больше, чем душу возлюбил вон тот соседний кусочек земли. И ради земельной сотки объявил войну Небу. В борьбе за землю предков можно оставить свою душу сиротой.
Жертва — это тот, кто стрелял.
Но убийца — это не только тот, кто стрелял.
Человек вообще не может убить человека. Рука не поднимается. Поэтому чтобы убить кого-то, надо его расчеловечить, лишить человеческого статуса. Поэтому сначала человека отрицают словом. Его сводят к обидной кличке, неприятной черте. А потом стреляют. Человека убить нельзя. Что ж, убивают жида или москаля, беляка, негра или чеха.
И поэтому среди убийц не только снайперы, но и те, кто аплодировал им. Те, кто, сидя в тылу у телевизоров, болели за своих и кричали «Не останавливайся, добей гадину! Мы слишком долго терпели, но вот теперь покажем им!»
Таких не простит Небо и не простит им земля.
Ибо какой урожай может дать земля, засеянная зубами дракона? На завоеванной земле, на земле, политой кровью, разве можно вырастить просто огурцы? Нет, с этой земли ты будешь собирать глаза убитых детей и их слезы. Мерзок такой урожай!
А потому, когда в твоей душе начинает шевелиться гад и начинает требовать «Убей!» да «Добей!», вспомни простую истину:
Никому нет конца — даже тем, кто не с нами.
А значит, с тем, кого ты лишь долю секунды видел в прицеле, с ним тебе еще придется провести целую вечность — в гостях у нашего общего Бога. Радостна ли станет такая твоя Вечность? Нет. Так не стреляй!
P. S. В следующем номере мы продолжим эту тему.